Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

башка

Щелкунчик

Spotted_Nutcracker
Фото: Murray B. Henson

Многие, вероятно, знают эту красивую птицу, с ореалом распространения от Дальнего Востока до Адриатики. А вот мне удалось её увидеть в нашем лесу, между Нарофоминском и Вереёй, только в прошлом году. И это при том, что с весны до осени я часто там пропадаю и довольно хорошо знаю птиц, которых в нашем народе называют Божьими* за красоту и небесные голоса. Все птицы чудесны, если повезёт рассмотреть их поближе и послушать подольше, но эта птица поразила меня так, будто я увидел райскую птицу** из тропического леса.

Во-первых, хотя эта птица крупная, больше дрозда-рябинника и чуть-чуть поменьше нашей сороки, но она чрезвычайно осторожна, и поэтому увидеть её оказалось довольно редкой удачей. Во-вторых, она необычайной красоты - с иссиня-черными крыльями, коричневой шапочкой, бело-крапчатыми коричневыми же спинкой и грудкой и белоснежным подхвостьем, неожиданно вспыхивающим на фоне тёмного леса, вроде того ельника, где мне впервые повезло увидеть кедровку в полёте. Да, это кедровка, в европейской части России её зовут ещё ореховкой. Ореховкой её зовут почти все славянские народы, а вот по-татарски она называется эрбетче от татарского "эрбет", что значит кедр. Очень часто наши предки называли птиц по тому дереву или растению, которое их кормит. Так получили свои имена дрозды-рябинники, камышовки, малиновки, ржанки, коноплянки (они же реполовы), овсянки, чечевицы и наша кедровка.  В-третьих, несмотря на свой нелюдимый характер, она не пуглива и, сидя на ветке, смотрит на непрошенного посетителя с независымым, почти орлиным видом, чему очень помогает её длинный и мощный клюв. А главное, в отличие от других врановых, кедровки не разоряют чужих гнёзд, основная их пища - кедровые орешки, сосновые и еловые семена. Вскоре после первой встречи, мне повезло увидеть кедровок ещё несколько раз, один раз даже на деревянном заборе, но это было очень рано, перед рассветом, когда все ещё спят крепким сном.

Стал я про кедровку узнавать - где живёт, как её называют другие народы, и прочёл, что англичане зовут её nutckracer, а немцы Nussknacker. Nut и Nuss, соответственно, орех по-английски и по-немецки. И тут, конечно же, сразу вспомнился знаменитый балет Петра Ильича Чайковского "Щелкунчик", он же Nutcracker по-английски или Der Nussknacker по-немецки, с главным героем, превращающимся в юношу из немецкой деревянной игрушки - щелкунчика орехов. Теперь я уже знаю, где искать своего щелкунчика, как я стал его для себя называть, и буду ждать следующей весны, ведь осенью мне так и не удалось услышать его голоса. Конечно, я послушал записи, но это же не живьём.


*) — Все мы птицы небесные, создания Творца! — вскрикивает барин, крестясь на образ, — и Господь питает нас.
— Вот это вер-но, — говорят сразу несколько голосов, — все мы птицы Божьи, чего уж тут считаться!.. (Иван Сергеевич Шмелёв "Лето Господне").

**) Кстати, райские птицы и наши кедровки - близкие родственники по семейству врановых, в которое входят сороки, грачи, галки, сойки, кукши и, конечно, вОроны и ворОны.



Щелкунчик для колки орехов известного израильского дизайнера Мориса Аскалона, родившегося в 1913 г. в Венгрии с именем Моше Кляйн. Вылитая кедровка, не правда ли? Кстати, по-венгерски кедровку зовут fenyőszajkó - что-то вроде хвойной сойки по-нашему.
башка

Неизвестный - штрафбатовец и осетин?

[Наградной лист Эрнста Неизвестного]




Эрнст Неизвестный и Анна Грэм

Эрнст Иосифович, вы прекрасно выглядите для своих семидесяти лет*. Человеку непосвященному ни за что не догадаться, что вы инвалид Отечественной войны, что у вас были тяжелые ранения – вплоть до перелома позвоночника... Это потому, что у вас сильные гены?
– Мне повезло, что во мне есть и русская, и татарская кровь, хотя я и еврей. Я, как и Ельцин, уралец. Дед мой был купцом на Урале, отец – белым офицером, адъютантом у Антонова. Один мой дядя служил у Колчака, другой – у Деникина. Когда пришли красные, они решили моих деда и отца расстрелять. Но бабка вспомнила, что при прежнем режиме дед тайно печатал в своей типографии коммунистические брошюры. Она тогда нашла бумаги, которые это подтверждали, и отнесла «товарищам». Те расстрел отменили.
Что вы думаете теперь про дедушку, который помогал большевикам?
– Думаю, что дурак он был... Мой отец после гражданской спрятался в Сибири, выучился на врача и стал хорошим специалистом. До последних дней – а прожил он восемьдесят четыре года – это был очень деятельный и сильный человек. Ничто не могло его сломить – ни поражение белых, ни те опасности, которым он как офицер подвергался при коммунистах. Он был верен себе и оставался настоящим джентльменом, несмотря на все хамство окружения. Отец переодевался к обеду, повязывал галстук, ел вилкой и ножом даже тогда, когда весь обед состоял из кусочка хлеба, поджаренного на каком-то подозрительном масле.

«Я перевел уголовную энергию в интеллектуальное русло»
– У меня буйный, необузданный темперамент. Когда я был мальчишкой, меня не звали драться стенка на стенку – но вызывали, когда били наших. Я бежал, схватив цепь или дубину, а однажды и вовсе пистолет, – устремлялся убивать. Я был свиреп, как испанский идальго. Но мне удалось перевести мою уголовную, блатную сущность и энергию в интеллектуальное русло. Если бы Пикассо или Сикейросу не дали проявить себя в искусстве, они бы стали самыми страшными террористами. Я знаю, что говорю, я ведь был с ними знаком. В юные годы – мне было лет четырнадцать – я начитался книг про великих людей и задался вопросом: как в этом циничном мире может выжить человек с романтическим сознанием? Я тогда решил на себе проверить, что может сделать человек, который отверг законы социума и живет по своим правилам. Солженицын поставил социальную задачу, а я – личную. Мой лозунг – «ничего или все». Или я живу так, как хочу, или пусть меня убьют. Не уступать: никому – ничего – никогда! Я столько раз должен был умереть... Я и умирал; в жизни было столько ситуаций, из которых невозможно было выйти живым, я в те ситуации попадал потому, что ни от чего не прятался, – но какая-то сила меня хранила и спасла. Я удивляюсь, что дожил до своих лет.
Так чем же я взял? Смею вас заверить – абсолютным безумием (мне показалось, что этот термин маэстро употребляет вместо слова «гений». – Прим. авт.) и работоспособностью.

Та большая война
У вас наколки на руке по вашему рисунку?
– Нет, рисунок не мой. Я был десантником, и все мы бабочек кололи, чтоб порхать. Бабочек и цветочки. А вот синее пятно – видишь? Тут был выколот номер войсковой части, то есть это было разглашение военной тайны, – так что начальство приказало заколоть... Эти наколки, конечно, глупость. Мы были мальчишки... Я приписал себе год и в семнадцать лет уже кончал военное училище, это был ускоренный выпуск. На фронт!
Но, не доехав до фронта, младший лейтенант попал под трибунал. За убийство офицера Красной Армии, который изнасиловал его девушку.
Я в войну шестьдесят два дня сидел приговоренный к расстрелу. Жопу подтирали пальцем, бумага ж была в дефиците, а я сказал – давайте сделаем карты. Сделали! И шестьдесят два дня сидели играли в карты. В буру и в стос. И только благодаря этому не сошли с ума.
Его не расстреляли – сочли, что это слишком расточительно. Всего только разжаловали в рядовые и отправили в штрафбат**.
Вы не жалеете, что так вышло? А если б можно было переиграть?
– Была б возможность убить его еще раз, я убил бы его снова...Ты вообще знаешь, что такое смелость? Смелость – это юность, это уверенность: «Мы не умрем». Это какая-то генетическая, блядь, ошибка, и от нее – мысль про бессмертие. Это болезнь! И щас я физической смерти не боюсь. Я боюсь одного: недосовершиться.
На фронте мне сломали позвоночник, выбили три межпозвоночных диска, три года после войны я мог ходить только на костылях – были страшные боли, я от боли даже стал заикаться. Боль утихала только от морфия. Чтоб отучить меня от наркотика, мой папа, врач, прописал мне спирт. Я стал пить. Уж лучше спирт...

Вы приезжаете в Россию из Америки по делам – строить монументы...
– Я много сделал, но очень мало из этого – на исторической родине. А хочется строить в России. У меня в планах – построить и отчасти профинансировать такие памятники: Сахарову, Высоцкому, Тарковскому, маршалу Жукову. Надеюсь в Петербурге поставить композицию «Кресты», напротив входа в тюрьму, и там же памятник Ахматовой. Буду строить в Ашхабаде, мы уже договорились с Ниязовым. Про Элисту я уже говорил... Очень хочется в Москве поставить монумент «Древо жизни» – это моя главная работа***. Вообще в России мало моих работ. Вот в Швеции есть мой музей, в России – нет. Не знаю... – Он замолкает. И про-должает после паузы: – Очень медленно движутся памятники жертвам утопического сознания!

Эрнст Неизвестный. Живу как хочу, или пусть меня убьют (отрывки)
автор: Игорь Свинаренко

фото отсюда


*) 9 апреля 2017 года Эрнсту Иосифовичу исполнилось бы 92 года.
**) На официальном сайте
Неизвестного не говорится о том, что он был в штрафбате. Там указано, что он вышел в отставку офицером воздушного десанта. Согласно же наградному листу, он воевал в чине гвардии младшего лейтенанта в 206 гвардейском стрелковом полку 86-й гвардейской стрелковой дивизии 46-й армии 2-го Украинского фронта (также входила в состав 5-й ударной армии 4-го Украинского фронта). Принимал участие во многих боевых операциях, в том числе в штурме Будапешта. Мой отец, Алексей Иванович, воевал там же, в другом штрафбате. И так же, как он, был награждён орденом Красной Звезды, только вместо ордена Красного Знамени, к которому был представлен, а Неизвестный - вместо ордена Отечественной Войны второй степени. Это косвенно подтверждает, что Неизвестный был штрафбатовцем, так как им, как правило, снижали награды. И дивизия отца после Венгрии тоже воевала в Австрии, а потом пешим походом во главе с командиром вернулась на родину.
***) Подарена Москве, после торжественного открытия с Чубайсом и Церетели её уткнули в потолок при реконструкции перехода "Багратион", чтобы поместился ресторан 1001 ночь — сказка Востока.
башка

Вымораживать

Оригинал взят у dementievskiy в Зимник - дорога жизни и смерти.


На огромной территории России большая часть земли находится в условиях Арктики, где нет практически никакой инфраструктуры, и между населёнными пунктами, сёлами и деревнями нет никаких дорог, только направления.
Летом населённые пункты окружают дремучие леса и топкие болота, делая путешествие в цивилизацию не просто путешествием, а целой экспедицией (которая северянами воспринимается как норма). Казалось бы, что зимой условия ещё хуже, морозы достигают 50-60 градусов, но тем не менее путешествовать и перевозить грузы по зимним дорогам намного проще, главное подготовится к сильным морозам.
Проще? Я бы так не сказал.
Путешествуя по зимникам севера Якутии, я часто слышал от самих якутских дальнобойщиков сравнение зимника с дорогой жизни и смерти. Если бы не зимники, то во многие населённые пункты стало бы невозможно забрасывать топливо, еду и прочие необходимые предметы быта. С другой стороны, работа дальнобойщиком на зимнике - это непрекращающийся экстрим, и во время нашего автопутешествия к морю Лаптевых мы не один раз встречали тех, кто попал в беду на дороге. Мне даже думать не хочется о том, как люди по несколько месяцев живут на зимнике, вызволяя из ледового плена свои автомобили, и через что они при этом проходят.




Collapse )
П_Ц

Duty Free. Пляс Пигаль

Оригинал взят у dmitrypastushok в Duty Free. Пляс Пигаль


Пляс Пигаль

В ту ночь я долго мотался по душным улицам в поисках темных углов и безлюдных подворотен. Бутылка белого сухого в моей руке равномерно пустела, распирая мочевой пузырь. Казалось, что поссать в Париже, кроме как в кафе, больше негде. Я остановился у будки телефона-автомата, сунул опустевшую бутылку подмышку и расстегнул ширинку.
Выше по улице на фоне темного неба выделялась громадина Сакре-Кер. Внизу у подножия Монмартра, куда сейчас стекала моя ссанина, мигала вывеска Мулен Руж. В баре напротив усач за обшарпанной стойкой протирал стаканы. Кроме него в заведении вроде бы никого не было. Я шагнул внутрь. За столиком в углу спал старик. Рядом с ним на высоком стуле сидела женщина лет пятидесяти в розовом нижнем белье и черных ботфортах. Она безучастно чесала старика за ухом, как пса. Перед ней стоял наперсток эспрессо.
Я сел за стойку и подозвал оживившегося бармена.
- Скучная ночка, а?
- Вполне живая. Сегодня, по крайней мере, есть посетители, - добавил он.
Я еще раз посмотрел на старика со шлюхой.
- Три водки. В один стакан, пожалуйста.
- Это все?
- Нет, еще лимон.
Я уже успел прилично уделаться и поэтому решил сберечь съеденный накануне ужин внутри.
Бармен только пожал плечами и пошел готовить заказ.
По телевизору показывали скачки, которые, как и меня, никого не интересовали: на трибунах сиротливо жались под зонтиками несколько зрителей.
Бармен принес водку. Стараясь не дышать, я залпом опрокинул стакан. Медленно откусил кусочек лимона. Потом перегнулся через стойку и, схватив бармена за плечи, зарылся носом в его седеющую шевелюру и шумно вдохнул. Тошнота отступила.
- Русский? – спросил бармен.
- Да, особенно сегодня вечером.
Collapse )